Великие блядки. Часть 1

     Начиналось это так или иначе. Иногда на улице равнодушные прохожие могли заметить чёрный мерс, тормозящий около девчушки. Ей говорили что-то, брали ее за руки и сажали в него. Он тут же отъезжал. Иногда же в аэропорту Шереметьево с какого-либо рейса спускалась группа людей-двое-трое мужчин и две-три молоденькие девочки. Их встречали на выходе с самолёта, сажали на спецмашину и увозили. Были ещё школы, где молодые люди вида телохранителей договаривались о чём-то с директором-затем ожидали стайку девчат у микробуса с распахнутой дверью. Наверное, что-то происходило и у вокзалов, и в гостиницах, и просто в подъездах больших жилых домов, где тусуется молодежь. Одно было ясно: источники товара-неисчерпаемы. И многие задействованы.

     

     Иногда же можно было видеть, как богато и несколько безвкусно разукрашенная альфа-ромео заезжала в закоулки, туда, где тусуется свежее мясо из деревень-если его можно считать свежим-сравнительно свежее для Москвы, во всяком случае. Вслед за знаком продрогшей девчонки на обочине парни, охраняющие девчат, становились навытяжку. В заброшенных дворах, где в нескольких автобусах ютились девчата, ожидая клиента, раздавался радостный клич: “А ну, выходи! Стройся! С большой грудью-направо! С хорошим характером-налево! Красавицы-вперёд! Малолетки-в первый ряд!”

     

     И тогда из машины выходил среднего роста господин, несколько стушёванный, как бы вне фокуса, размытый, в огромных роговых очках. Одетый в тёмное, не неряшливо, но скромно. Он подходил к девчонкам и рассматривал их, заговаривал с ними, трогал их за грудь или приказывал обнажить её на морозе. “Ну и что? А ну делай, чё тебе говорят!”, разорялись мамки, если девочка выказывала сопротивление. Он отбирал, в конце концов, штук шесть. Всегда отбирал, даже если товар был не самый самый. Затем он садился с ними со всеми обратно в машину, платил за них и отъезжал. Странно, как они там умещались все-в спортивной тачке. Но умещались. Ложились штабелями, друг на дружку. Всегда торговался. Принципиально. “Ты смотри какой товар!”, канючили мамки. “Я-оптом беру”, веско говорил господин. “Двадцать за штуку-красная цена. ” “Ну хоть тридцать!” “Ну так и быть, двадцать пять. ” И они отъезжали.

     

     Замок его находился на Воробьёвых Горах, красивый, старообразный, а между тем-очень современный: этажа четыре под землёй. Ходили слухи, что держит он Школу для Умирающих Девчат, но как никто из этой школы никогда не выбирался живьём-слухи только и были. Может, сам он их и распространял-или его прислужники.

     

     А было вот как: выходил он в зал-большой, тёмно синий, в котором было много матов, был бассейн, джакузи, были всякие гимнастические приспособления на стенах и потолках-но запаха пыльных матов не было-становился в центре, и впускали девчат. Он сам решал-скольких сразу. Часто впускали штук двадцать, а остальные ждали за дверью, чтобы пополнить поголовье в любой момент, если надо. Под стенами стояло несколько кунаков, с висячими хуями-такова была форма одежды, чтоб хуй свободен был-стояли и молчали. Сам он был гол как сокол-это только наружу выходя, облачался он в какое-то подобие сутаны. Девчат впускали тоже сразу голенькими-он не признавал сексуальности одежды. “Чего зря время терять?” Говорил. “Я мяса хочу. И по возможности-сразу”.

     

     Девчата были разные. Обычно было штук пять-десять вообще неподготовленных-свежачок, так сказать-и столько же тех, кого уже дрессировали-обучили чего ожидать, что делать. Или которые уже присутствовали на предыдущих сеансах-но только как фон, поэтому и выжили. Неновичков, в прямом смысле слова, было мало: скапливалась периодически группка, девчат этак до сорока, разного возраста, которых хозяин как бы любил: кончал в них, не мучил, не убивал. И их убивал или замучивал до смерти, однако не всех же успевал. Некоторые жили уже здесь годами. Вот они и знали, чего ожидать. И если умными были, старались ему не попасться на путь. Хотя это и было трудно, так как поступал он с мясом совершенно алогично.

     

     Вот, скажем, девчонка, двенадцати лет. Как стоит она в ряду двадцати, а он проходит мимо и шарит глазами по ряду-заметил её. Выделил. Казалось бы-красивая, хоть и молоденькая, а с грудкой уже сложившейся, довольно крупной для её лет, ему бы её холить и лелеять-ан нет: вытащит и сразу: “Ты сегодня будешь пособием по обучению. ” И берёт нож. Остальные девчата смотрят. А он тащит её на Лобное место-был такой медный кругляк в зале, там, где, если представить, что зал-это биллиардный стол-биток ставят-поставит её там, поднимет двумя пальцами за сосок и обращается к другим: “У вас выбора нет. Если не повинуетесь-смерть. Если повинуетесь-тоже смерть. И логики тут никакой нет. Прошу забыть о попытках смухлевать. Сфилонить. Единственная логика-моя страсть. Я вам сейчас её покажу. Я очень люблю отрезать девочкам сосочки. ” И берёт кривой, острейший нож, а девчонку за сосочек: хрясть-и сосочек у него в пальцах остался. Снизу вверх-одним махом отсёк. Она оседает, из ранки кровь. Встать! Орёт он, и она вскакивает, плача. “За то, что осмелилась без приказания сесть-грудку давай. ” Она дрожит, как осиновый лист. Слышно и видно, как мочится под себя и обсирается. А он, улыбаясь, берёт её за грудку-другую, нетронутую ещё. Нож под грудку-и плавным серпообразным движением-вырезает. Самое удивительное-что крови мало идёт. Не фонтанирует кровь-просто вместо грудки красное пятно появляется и набухать начинает. И большими каплями вниз, на медь капать. А он берёт сосок отрезанный, подзывает другую пальцем-та бежит, знает уже, что нельзя не соответствовать-“Разжуй и проглоти”, говорит. И в рот ей сосочек закладывает. Та и жуёт, счастливая, что не грудку он ей в рот засунул. Но другой не повезло-так же подзывает пальцем-и на лицо нахлобучивает грудку: “Сьешь! Подать шампанского!” Вот шампанским они и запивают. Безгрудая же уже упала, естественно, давно-не выдержала. “Выбросьте её”-он приказывает: “На кухню её! На котлеты для моих гостий. ” Так вот что они едят!

     

     И тут он ловит чей-то взгляд: “А ну, иди сюда!” Та подходит. “Упрямый у тебя, красивый взгляд! Непришибленный!” Та молчит, потупившись. “Тебя когда-нибудь сучком ебали?” Она поднимает глаза, смотрит, ничего не говорит. “Насадите её на сучок!” Приказывает. “Это всем вам в назидание”-сообщает. “Чтобы знали, как это бывает. И как с вами будет. ”

     

     Кунаки подходят. Берут сразу же слабеющую девушку под мышки. Осторожно, чтобы в кале от предыдущей жертвы не оступиться, подтаскивают некий механизм-перекладина, а внизу сучок. Довольно длинный-чуть длиннее метра. Девушку насаживают пиздой на сучок. Один из кунаков примеряется, чтоб правильно село. “Вошло?” Спрашивает (опытные уже знают, что будет, а зелень в первый раз, ещё не понимает. Девушка тоже новенькая-не знает, а то бы уже потеряла сознание, или бороться пыталась бы) . “Вошло”, отвечает она тихо, еле слышно. “На ногах стоишь?” “Стою. ” Ноги её раскоряченные, стоит упираясь на них, только чуть-чуть усадили её на кончик сучка. Тяжёлые руки ей на плечи положили-не встать. “Вот так и стой. ” И руки её к перекладине привязывают, близко к плечам. А перекладина-на уровне груди. То есть встать она уже не может. Сколько простоит-простоит, а как ноги подогнутся-только глубже на сучок усядется. Это хозяина собственное изобретение. Любит он его-девчат на колышек сажать. И стоит девчонка, вся вспотела, а стоит. Попой двинуть пытается, только не так уж неглубоко на сучок насажена, чтобы выскользнуть. А сучок-в конце сантиметра три в диаметре, а у основания-аж сантиметров десять. “Сколько же мне так стоять?” Спрашивает, ещё не поняв. “А пока не устанешь”, отвечает хозяин. И по его взгляду поняв, что можно и нужно смеяться, кунаки гогочут. А за ними-самые смелые из девчат.

     

     Он подходит к ней, смотрит. Проверяет, как пиздочка на сучке сидит. И тут-только тут! Кончик его хуя чуть-чуть приподнимается. Он облизывает тонкие губы-и впервые за вечер притрагивается к женскому телу (не считая отрезанных грудок) . Гладит её руки, привязанные у предплечья к перекладине. Закуривает. Глубоко затягивается и подносит горящую сигарету к её соску. Она орёт, трясёт грудью, отдёргивается-ноги её не выдерживают напряжения, и она ощутимо спускается вниз, на сучок. Вновь орёт дико, резко вскакивает. Перекладина дрожит, но держит. Он смеётся, опять огонёчек подводит-к другому соску. Девчатам видно-огонёк к ней даже не прикасается-а ей уж кажется-вновь мучение будет-она орёт, ноги не выдерживают, она вновь вниз сигает-на сей раз сантиметров на пятнадцать хороших. И тут же вскакивает. Ноги же мои свободны! Думает. Надо их передвинуть! По-другому стать! Передвигает. Но не выдерживает-теряет равновесие и сваливается на колени. Хорошо ещё, что на колени-хоть сучок уж в ней на сорок сантиметров, но ещё не убил. Уже разорвал пизду, пожалуй-кровь пошла снизу, видно. Она теряет сознание, но не настолько, чтобы полностью осесть. “За что, за что?” Причитает. Что-то шепчет безмолвно. От её тела как бы пар поднимается-от напряжения. Кунаки окатывают её холодной водой из-под шланга, которым нечистоты с Лобного места смывают. Она закашлялась, вода ей в горло попала.

     

     Он её всё рассматривает. Не наскучила она ему ещё. Она ловит его взгляд, взглядом непонимающего дикого зверя вопрошает: “За что ты меня так? Я ведь красива, можно было бы меня любить!” “А зачем?” Пожимает он плечами на её безмолвный вопрос. “Вас много. ” И чувствует, что хуй его ещё немножко приподнялся. Подзывает пальцем следующую. “Соси. ” Она, радостная, что всё так просто, берёт его в рот. Он её ставит около той, на шесте, и шипит следующей-“Яйца лижи!” Та подбегает, ложится вниз, на спину, на локтях приподнимается-видно, дрессировали-лижет яйца и промежность. А он руками трогает грудки той, на сучке. И вдруг наклоняется, берёт её голову и целует её в губы. И в зрачки ей смотрит долгим взглядом. Смотрит, видно, как жизнь всё ещё теплится. От напряжения и от этого его взгляда, наверное, девушка наконец, впервые за все испытания! -обосралась и описалась. Смесь эта, плюс кровь, течёт по сучку, который теперь больше трети уже в ней. Но на коленях стоять проще-дольше можно простоять, хоть и раненной. И тут он чувствует, что хочется ему пописать. Те, что поопытнее, знают, что это его самое большое физическое удовольствие. Намного большее, чем просто кончить: кончаешь за минуту, а писая можно чувствовать тот же эффект в течени нескольких минут, если только хуй возбуждён.

Страницы: [ 1 ] [ 2 ]