Ваня и Ростик. Часть 7

     Ваня, студент первого курса технического колледжа, смущенно медлил, доставляя своему петушку извращенные страдания… Конечно, — думал Ваня, скользя безнадзорным взглядом по совершенно не смущающемуся своей наготы маленькому Ростику, — Ростик… — думал Ваня, — ещё маленький… то есть он младше… младше… хотя, если посмотреть на него, на Ростика, с другой стороны… с другой стороны — не такой уж он и маленький, каким все привыкли его считать… вон какой у него, у Ростика, нехилый петушок! ну, и что? — думал Ваня пролетающими со скоростью света мыслями-пулями, — что с того, что маленький Ростик уже не такой уж и маленький? Ростик — брат… младший брат, и он, Ваня, его любит… да, любит этого коварного и вместе с тем такого непосредственного Ростика… и что, в конце концов, произойдёт плохого, если они… если он потискает маленького Ростика, невинно и вполне целомудренно пообнимает его, — кому от этого будет плохо? Ночью Ростик без зазрения совести залез к нему, к Ване, в трусы, и он, Ваня, кончил… и ничего… ничего от этого не случилось! В конце концов… в конце концов, он же, Ваня, не будет насиловать Ростика — не будет вставлять своего петуха ему в попку… ну, то есть, по-настоящему — не будет… да он, Ваня, и не особо прытко представлял, если уж говорить честно, как можно и как нужно засовывать петушка в попку, — ведь одно дело попку воображать, как это было с попкой Серёги, или с попкой играть, как это делал он только что с лежащим на животе Ростиком в реале, и совсем другое дело — проникать петушком вовнутрь…

     

     — Ну, Ваня… ну! Чего ты ждёшь? — голосом, полным самого горячего и самого неподдельного нетерпения, маленький Ростик сбил Ваню с непростого и потому трудного для него пути интеллектуального напряжения. — Раздевайся…

     

     — Ростик… — сказал Ваня… и, ничего больше не сказав, в немой и даже вопросительной сосредоточенности замолчал. Как будто специально… да, как будто специально и умышленно этот вредный Ваня, желал ему, Ростику, досадить, заставляя маленького Ростика ждать заветного мига в состоянии земной неопределённости.

     

     — Ну, что? — нетерпеливо спросил Ростик, тем самым подталкивая слишком уж медлительного Ваню на его непростом пути восхождения к обозрению и даже, быть может, всецелому, но никогда не исчерпывающему себя и потому неисчерпаемому осознанию новых, еще неведомых горизонтов.

     

     — Ростик, — сказал Ваня голосом, полным бездомной неопределённости, — я не совсем уверен, что мы делает правильно… и даже… даже… — Ваня беспомощно забуксовал, словно силы его уже начали покидать его, едва лишь он сделал первые и, попутно заметим, не самые уверенные шаги на пути своего восхождения.

     

     — Ну? Что — «даже»? — подтолкнул Ваню нетерпеливый маленький Ростик.

     

     — Мне даже кажется, что мы делаем… мы делаем всё это совсем неправильно, — закончил Ваня свою мысль, говоря это маленькому нетерпеливому Ростику и одновременно с этим вслушиваясь на ветру своего одинокого выбора в собственный голос сам.

     

     О, мой читатель! Бывают в жизни такие сказочные и даже необыкновенные затмения, когда младший оказывается рассудительные и даже умнее, а то и мудрее старшего. Принято считать, что человек тем умнее, чем он больше знает. И это правильно, и спорить с этим или это опровергать было бы верхом неразумности и даже мракобесием. Но всякое знание, мой читатель, по мере своего накопления в каждой отдельно взятой голове всё дальше и дальше уводит наши головы от девственно неосознаваемой простоты восприятия окружающего нас мудрого мира… А сколько, спрошу я тебя, мой думающий читатель, наши головы усваивают всякого ложного и даже лукавого, которое так же точно рядится в тогу знания и тоже претендует — даже более агрессивно претендует — на наши слабые головы! . . Да, конечно: Ваня, шестнадцатилетний студент технического колледжа, был взрослее Ростика, и потому знал он об окружающем мире больше, чем Ростик… но, зная больше, был ли Ваня в душе мудрее маленького Ростика? — вот в чём вопрос! Словом, как бы там ни было, а только маленький Ростик своей детской и потому еще ничем не замутнённой интуицией почувствовал не очень понятную для себя, но вполне им, то есть Ростиком, видимую Ванину неуверенность и даже… даже — растерянность… и это тогда, когда всё так однозначно хорошо и даже многообещающе началось! И потом… он, маленький Ростик, уже был совершенно обнажен и даже гол — он, то есть маленький Ростик, уже пребывал в состоянии своего нетерпеливо ждущего результатов познания, он уже был в пути, он уже радостными глазами всматривался в вечно манящую звонкую даль, а Ваня ещё сидел в брюках и в футболке, и это тоже было негармонично и даже как-то противоестественно… вот и получалось, что Ване, старшему брату, нужно было неотложно и даже стремительно протягивать уверенную руку помощи!

     

     — Ванечка… — проговорил маленький Ростик с той самой рассудительной интонацией, с какой он утром спрашивал-выяснял, не дурак ли Ваня… и — чтоб Ваня эту интонацию уловил и даже почувствовал, маленький Ростик сделал короткую, но вполне функциональную паузу… и только решив, что Ваня эту его рассудительно отрезвляющую интонацию бессознательно и даже душевно почувствовал и осознал, маленький Ростик продолжил, и продолжил не менее рассудительно. — Ванечка, скажи: что мы такого особенного делаем? — продолжая всё с той же рассудительной интонацией, самым бесхитростным образом спросил-поинтересовался маленький Ростик, но на этот раз он спросил вовсе не для того, чтоб услышать ответ старшего брата, а спросил он только для того и даже исключительно для того, чтоб ответить нерешительному Ване самому… и, уже не делая никакой, даже самой маленькой паузы, Ростик коротко и потому исчерпывающе полно проговорил: — Ничего мы особенного не делаем. Мы — играем. Раздевайся… ну, Ваня!

     

     «Ну… » — сказал себе Ваня… и, резко приподнявшись, он, не поворачиваясь к Ростику лицом, столь же резким движением вскидываемых вверх рук не менее проворно, чем только что Ростик, сбросил с себя футболку и, метнув её на Ростикову кровать, уже менее решительно взялся за ремешок брюк… и, едва только брюки поехали вниз, как озверевший от столь длительного и совершенно непочтительного к себе отношения петушок с удвоенной силой рванулся вперёд, колом натягивая впереди трусы-плавки, отчего эти самые плавки-трусы в тот же миг врезались Ване в ложбинку между его, Ваниными, круглыми половинками… всё, оставалось снять трусы! Был бы Ваня сейчас один, он бы, испытывая такую несусветно масштабную и даже более чем сказочную возбужденность, без всяких проволочек сорвал бы трусы с себя прочь и, сжимая петушка в кулаке, повалился бы на кровать, чтоб безоглядно и безнадзорно с молодым весенним упоением отдаться кулачной оргии… да, если б он был один! Но сзади был Ростик, а впереди было неизвестно что…

     

     Между тем, Ростик, затаив дыхание, ждал… Маленький Ростик ждал, а большой и даже местами уже вполне взрослый Ваня всё медлил и медлил… Ростик ждал, а Ваня медлил… и — голый Ростик, не понимающий этой суровой медлительности, невольно запротестовал:

     

     — Ваня, Ваня, так нечестно! Я стоял к тебе передом, а ты…

     

     Рывком приспустив с себя трусы-плавки, Ваня решительно повернулся к Ростику тоже передом… своим передом.

     

     — Ух ты! — непроизвольно вырвалось из уст Ростика восхищенное восклицание…

     

     То, что Ростик ощупывал и сжимал ночью, то есть в темноте неизвестности и, даже можно сказать, наугад, теперь было прямо перед его глазами, — здоровенный петух старшего брата Вани воинственно был устремлен вперед, сочно багровея залупившейся тупой головкой, зримо раздвоенной, которая, впрочем, достаточно элегантно расширялась у сдвинутой крайней плоти, отчего была похожа на шляпку-панамку, в которой маленький Ростик щеголял летом на даче… Ваня, видя столь непосредственную и потому совершенно бесхитростную реакцию приподнявшегося на локте Ростика, невольно улыбнулся… и, улыбнувшись, уже не думая о мнимых или реальных последствиях, а только чувствуя в своем юном теле шумящую радость предстоящего приключения, он, то есть Ваня — голый и стройный, пропорционально сложенный студент первого курса технического колледжа, привычно сжал, стиснул своего необыкновенно твердого и до боли напрягшегося петушка в кулаке… и — так, в голом виде, с зажатым в кулаке возбужденным членом он, то есть Ваня, сделал шаг вперёд…

     

     Вот, вот она, самая главная страница этого неоправданно затянувшегося и не совсем однозначного сюжета! — воскликнет сейчас приободрившийся наступающей кульминацией читатель… и — будет не прав! Ибо кульминация давно случилась, и если ты, мой нетерпеливый читатель, этого не заметил, то в этом, поверь, не моя вина…

     

     — Ложись… — маленький Ростик, чувствуя себя королём положения, с проворной готовностью отодвинулся к стенке, уступая старшему брату Ване место рядом с собой — Ванечка… ложись! — Маленькому Ростику по-малолетнему не терпелось… и Ваня, голый студент первого курса технического колледжа, по причине некоторого внутреннего смущения не совсем грациозно вытянулся правым боком рядом с Ростиком, но уже в следующее мгновение, не делая никаких передышек в пути, голый Ваня перевернулся на спину, одновременно увлекая маленького и счастливо покорного, безотказно податливого Ростика на себя: широко раздвинув, разведя в стороны стройные, в меру волосатые ноги студента первого курса технического колледжа, Ваня в один миг водрузил горячего Ростика на себя, руки его непроизвольно скользнули к попке — и, обхватив ладонями нежные и круглые, упруго-мягкие булочки маленького и бесконечно любимого младшего брата, Ваня с силой прижал, придавил тело Ростика к себе, изо всех сил стискивая, сжимая животами своего распалённого петушка и в то в то же время ощущая некую невольно волнующую твердость петушка Ростика…

Страницы: [ 1 ] [ 2 ] [ 3 ] [ 4 ]