Трудо-выебудни Сони Мармеладовой. Часть 3

44-летний писатель Фёдор Михайлович помимо того, что был астматиком, игроманом и эпилептиком, так ещё при этом любил «примерить бороду» и «занырнуть в пилотку». С Соней Мармеладовой он познакомился недавно и уже успел оценить её неуёмную девчачью прыть в этом деликатном вопросе.

— Сонечка, мне тут Порфирий передал копии материалов дела по убийству пожилой женщины процентщицы, а так же сестры её, и по сему случаю я вознамериваюсь написать социально-психологический и депрессивно-философский роман. Там в деле ничего интересного, так студентик умом поехал и поработал топором. Но никто же читать не будет. И вот надобно как-то эту историю завернуть в унылое повествование с обилием самокопания и подать читателю под соусом хитровыебанного мозгоклюйства с элементами ницшеанского исподвыподверта головного мозга.

— Фёдор Михайлович, а вы не думали, что всей этой вашей бредятиной потом будут мучить детишек в школе?

— Да мне всё равно, Сонечка. Тут такое дело, там есть убийца, но он один, без родственной души. В общем, ему в пару нужна блудница, короче проститутка. И я подумал, а почему бы вам, как представительнице этой древнейшей профессии, не стать архетипичным образом, с которого я бы срисовал родственную душу для главного героя своего романа?

— Вот оно чё, Михалыч! Вот оно чё! Не зря я пёрлась сюда. Сейчас с меня образ будут срисовывать, а потом растиражируют и на сотни языков мира переведут. Значит смотри, Фёдор, как мы с тобой поступим, ты напишешь там в свеем романе, что я была проституткой, и на этом всё. Без вот этих всех подробностей.

— А вот ты возьми рукопись и читай сама, и карандашом правь всё, что не нравится, не стесняйся.

Соня плюхнулась в кресло, взяв с письменного стола рукопись романа, и по своему обыкновению расставила ноги, закинув их на подлокотники. Фёдор Михайлович заметив позу Сонечки, которая открыто демонстрировала всё её женское великолепие, начал шарить по карманам брюк, насобирал нужную сумму и вручил Соне.

— Ну, раз услуга оплачена, можешь приступать, а я пока почитаю, что ты тут написал.

Фёдор Михайлович плюхнулся перед ней на колени и уткнулся лицом в Сонину киску. Прежде чем пустить в ход язык, он любил изведать все её складки носом, чтобы насладиться ароматом. Он старался как можно глубже сунуть нос в её вагину и уловить лёгкие нотки различия между тонкостями аромата половых губ, клитора и вульвы. Вдоволь надышавшись, он принялся старательно наяривать языком по клитору. От такой стимуляции Соня потекла. Ей всегда нравились мужчины с богатой шевелюрой, за которую можно ухватиться рукой и направлять лизуна по нужным местам.

Но Фёдор Михайлович успел приобрести залысину ещё задолго до знакомства с Соней. Девушке пришлось закинуть ляжки ему на плечи и положить ноги на спину. Так она могла немного приподниматься и размазывать свои соки по его куцей бородёнке. Наконец он понял, что стимулировать клитор можно и носом, а языком в это время собирать Сонину смазку. И когда он наконец угадал правильное положение своего лица относительно её промежности, Соня слегка стиснула бёдрами голову писателя, чтобы тот больше не позволял себе таких фривольностей.

— А это что такое: «Она могла изловить дворового хулигана, загнать его в парадную, а после несколько минут душить его своими девичьими прелестями, покуда тот не образумится и не начнёт ублажать её языком»? Фёдор Михайлович, вы что следите за мной что ли?

Соня убрала рукопись в сторону, чтобы заглянуть в бесстыжие глаза своего лизуна, но тот был очень сосредоточен. Более того, он и не слышал её, потому что его уши были крепко стиснуты её же ляжками. Она слегка развела бёдра, чтобы писатель смог её услышать, и повторила цитату из рукописи, которая её так возмутила.

— А, так это, мне дворовые пацаны рассказывали про тебя. Я подумал, дай изложу в более приличной форме, чтобы простому люду было интереснее читать.

— Ну не знаю, — пробурчала Соня, снова прижав его склизкое лицо к своей пизде, — я вычеркну эти подробности. Ни к чему они. Вот представь, сидит училка по литературе в школе и краснеет, пока её ученик раскрывает у доски образ Сони Мармеладовой. Зато когда твой Родя в твоём романе будет топором по женщинам, в т.ч. по беременным, орудовать, эта училка краснеть не будет. Потому что кровавое мочилово в школьной программе — это норма. А половые утехи со всеми подробностями — это прямо фу-фу как стыдно-престыдно.

Фёдор Михайлович ей пробурчал что-то в ответ прямо в пизду в надежде, что та будучи уже на опыте отлично его поймёт.

— Нет, Фёдор Михайлович, здесь нужно иметь очень тонкое литературное чутьё. Мокруха для школьной программы — это самое то. А вот порнуха — это уже нельзя ни в коем случае! Такое сразу запретят и вырежут из всех образовательных программ к чёртовой матери. Потому что когда студент задаётся вопросом, вот у вас тут написано: «Тварь ли я дрожащая или право имею?», то на это есть чёткий ответ: нихрена ты по жизни не имеешь. А потом он же несёт наказание…

— Да уже слышал, — отвлёкся от кунилингуса Фёдор Михайлович, — Порфирий мне поведал, как вашими стараниями этот несчастный сознался в содеянном.

— Вы лижите, лижите, Фёдор Михайлович, — снова прижав его лицо к своей пизде пробурчала Соня, — не отвлекайтесь. Я между прочим ещё не закончила свою отповедь.

Соня размашисто вычёркивала карандашом все неугодные ей моменты.

— Вот это что опять такое: «Родион Романович Раскольников имел обыкновение подмечать за Соней Мармеладовой все её странности работы в парке. Она после клиента то и дело садилась на лицо разного рода пьянчушкам, мирно сопящим на лавках. Или могла просто подойти к незнакомому попрошайке и подтереть свою промежность об лицо бедолаги». Вот что это такое? Когда такое вообще было? Ну, хотя если в памяти покопаться, то может и было пару раз… Но это лишний раз доказывает, что вы шпионите за мной, Фёдор Михайлович. Не стыдно вам?

— Ой вычёркивайте, Сонечка, всё вычёркивайте. Потомки вам спасибо скажут.