Пятое время года. Часть 23

     Утром они, Димка и Расик, едва не опоздали на завтрак… и всё потому, что Д и м е всё время было мало, – шестнадцатилетний Димка, влюблённый школьник-десятиклассник, никак не мог утолиться своей неизбывной любовью! Ну, то есть, утром они, разбуженные камнепадом бравурного вальса, вновь разрядились друг другу в попы – погасили свои стояки в тесно обжимающих, сладко обжигающих пацанячих н о р к а х; затем они вместе сходили в душ, быстро оделись, но при выходе из номера Димка, как это он делал каждое утро, стал “поправлять” на Расике воротник рубашки… не мог же он, Димка, допустить, чтобы Расик – любимый Расик! – вышел из номера с “непоправленным” воротом рубашки… никак он не мог такого допустить!

     

     – Дима… – прошептал Расим, вырвав губы свои из страстно всосавшегося в них жаркого Димкиного рта, – ты мне губы сейчас… насосешь мои губы, и – как я пойду на завтрак…

     

     – Хорошо, – засмеялся Димка, прижимая Расима к себе. – Тогда я, Расик, тебе насосу твой пипис… и – ты смело пойдешь на завтрак, потому как пипис твой никто видеть не будет… хочешь?

     

     – Мы опоздаем… – отозвался Расим, обнимая Димку – страстно вжимаясь в друга Д и м у быстро твердеющим пахом. – Пойдём…

     

     – Ты не ответил… – Димка, глядя Расиму в глаза, скользнул ладонью по спине Расима, и ладонь его наполнилась Расимовой булочкой. – Хочешь, чтоб я насосал пипис? – одной рукой прижимая Расима за плечи к себе, ладонью руки другой, соскользнувшей с ягодицы, Димка легонько провёл по Расимову паху, ощущая каменеющую твердость под Расиковами джинсами. – Хочешь? Я быстро… – Димка, чувствуя, как в нём стремительно нарастает желание, страстно вдавил ладонь в твердый Расиков пах.

     

     – Мы опоздаем, Дима! – прошептал Расим, глядя на Димку ж е л а ю щ и м и глазами.

     

     – Нет, ты скажи… ты скажи мне, Расик: хочешь ты или нет? – жарко выдохнул Димка, расстёгивая Расиму джинсы.

     

     – Дима… не надо – не сейчас… вечером – после экскурсий… мы опоздаем… Дима… – Расим содрогнулся от сладости, ощущая, как Димка сжимает, горячо стискивает его извлечённый из плавок напрягшийся член.

     

     – Сейчас… – возбуждённо засмеялся Димка, разжимая объятие – отстраняя Расика от себя… он, Димка, читал во взгляде Расима л ю б о в ь, и его, Димкино сердце, захлёбывалось от неизбывной нежности. – Расик… целый день… целый день смотреть на тебя – и при этом… при этом к тебе даже не прикасаться… я люблю тебя, Расик… люблю!

     

     Вмиг опустившись вниз – став перед Расиком на колени, Димка скользнул округлившимися губами по пламенеющей головке напряженно торчащего Расимова члена… наверное, Расик был прав, говоря “не сейчас” и “вечером – после экскурсий”, но разве страсть – юная страсть первой любви – подотчётна здравому смыслу? П я т о е в р е м я г о д а диктует свои законы, и законы эти для всякого, кто влюблён – кто дышит воздухом э т о г о времени года, неизмеримо важнее всех прочих законов и предписаний… з д е с ь и с е й ч а с – вот что такое любовь и страсть!

     Времени было в обрез, и Димка, шестнадцатилетний десятиклассник, стоя на коленях перед Расиком, парнем-девятиклассником, стал напряженно-горячий Расиков член, колом торчащий из расстегнутой ширинки, не сосать – не губами дрочить, а дрочить быстро-быстро тремя пальцами: держа пальцами член Расика ближе к головке, Димка шесть-семь секунд двигал на члене крайнюю плоть, затем обхватывал головку члена губами, упруго трепещущим горячим языком пять-шесть секунд ласкал уздечку, и снова, убирая с головки влажный рот, начинал работать пальцами.

     Расик, зачарованно глядя сверху вниз, как друг Д и м а дрочит его пипис вперемежку с сосанием багрово пламенеющей головки, млел от наслаждения, невольно сжимая ягодицы – сладострастно стискивая мышцы сфинктера… уложился Димка менее чем в две минуты, – дёрнувшись от кайфа, Расик выпустил Д и м е в рот струйку вязкой горячей спермы… спермы было не очень много, – сделав глоток, Димка, не медля ни секунды, ладонью вытер мокро блестящую головку Расикова члена, удаляя с поверхности головки свою слюну, и, быстро поднимаясь на ноги – тыльной стороной той же самой ладони вытирая свои мокрые губы, весело посмотрел кончившему Расиму в глаза:

     

     – Вот… а ты боялся! В руках мастера любое дело спорится… – Димка засмеялся. – Убирай пипис в штаны – прячь его до вечера…

     

     – Дима, я тоже… давай, я у тебя! – Расик, уложив пипис в плавках, застегнул свои джинсы и, не теряя ни секунды времени, так же быстро, как Димка, опустил вниз – стал перед Димкой на колени, расстёгивая джинсы на нём, на Димке… времени было в обрез, и; наверное, уже все были внизу, в холле, готовясь идти на завтрак, но разве он, Расик, не хотел сделать приятное другу Д и м е?

     

     Точно так же, как Димка, Расик, держа возбуждённый Димкин член тремя пальцами, стал попеременно то дрочить его, то ласкать губами и языком, вбирая в рот багровеющую головку… тот, кого Димка любил всей душой, всем своим сердцем, страстно ласкал его, Димкин, пипис, и у Димки от удовольствия, от осознания своего бесконечного счастья в груди пылала огнём неизбывная нежность, а в мышцах ануса тем же самым огнём свербел вечно юный зуд наслаждения-сладострастия… “в руках мастера… ” – сказал Димка Расиму, но вряд ли Расима можно было назвать мастером в таком деле, как сосание члена; дело было не в мастерстве, а в чувстве взаимной любви, в желании сделать друг другу приятное, и…

     Не прошло и двух минут, как Расику в рот выпустил струйку горячей спермы Димка, – спермы у Димки после утренней любви – после утреннего траха попу в постели – оказалось точно так же, как у Расика, не очень много, и Расик, соскользнув губами с головки Димкиного члена, тут же сделал глоток – как Д и м а… уложились они, отсосав друг у друга, в общей сложности в пять минут, – это было molto allegro; вытерев мокрые губы Расима нежным касанием ладони, Димка, убирая член в плавки, благодарно прижался к губам парня губами своими… как же он, Димка, его, любимого Расика, обожал!

     

     Они уже были в лифте, когда неожиданно ожил Димкин телефон – зазвенел-запел полицейской сиреной, призывно вибрируя в кармане ветровки.

     

     – Зебра, – проговорил Димка, едва взглянув на дисплей телефона – на фотографию Зои Альбертовны. – Да, Зоя Альбертовна! – проговорил Димка, поднеся телефон к щеке – весело подмигивая невольно напрягшемуся Расику. – Нет, всё нормально… мы уже в лифте – будем внизу через десять секунд… да, хорошо! – Димка, нажав на кнопку с красной скобкой, хотел, не сдерживая своих чувств, поцеловать Расима в пипку носа, благо в кабинке лифта они были одни, но Расик, весело засмеявшись, тут же подался всем телом в сторону, и – ничего у него, у влюблённого Димки, с поцелуем не получилось.

     

     – Ну, Расик… я тебе вечером это припомню! – Димка, дурачась – изображая злопамятного мачо, сузил-сощурил смеющиеся, счастьем наполненные глаза. – Вечером я тебе, Расик, всё припомню… всё-всё припомню – мало тебе не покажется!

     

     – Вечером, Дима, но не сейчас, – отозвался Расим, чувствуя, как Димкина радость передаётся ему, наполняя его, Расимово, сердце точно такой же радостью – сладко шумящей радостью осознания юного счастья… он, Расик, смотрел на счастливого Димку, и сердце его плавилось-млело от мысли, что Д и м а – самый классный пацан на земле! – его, Расиков, д р у г… н а с т о я щ и й д р у г… разве это было не счастье?

     

     Десять дней пролетели – как миг… пролетели как сон – как сказка, – два парня в двуместном гостиничном номере в пору своей неуёмно шумящей счастьем юности – что может быть лучше такой ситуации? Два парня, затерянных во вселенной… они, юные Димка и Расик, любили друг друга утром, любили друг друга вечером – они, юные и счастливые, с упоительной страстью любили друг друга в постели и ванной, любили друг друга лёжа и стоя, любили друг друга пылко и нежно, неугомонно и неустанно, самозабвенно и безоглядно… скрывая от всех своё счастье, они любили друг друга легко и солнечно – con estro poetico, – п я т о е в р е м я г о д а было в их юных душах!

     Десять дней… точнее, не десять, а восемь счастливых дней пролетели-промчались – как сладкий туман, – ах, если б можно было, замедлив время, продлить, растянуть-задержать эти восемь счастливых дней! Димка, любя Расима, ничего Расиму не навязывал, ни к чему его, Расима, не подталкивал – всё у них было в постели ad libitum… ну, например: Димка, шестнадцатилетний десятиклассник, целовал любимого Расика везде-везде… он, Димка, каждый вечер любил Расима жаждущим ртом в туго стиснутый анус, – вжимаясь губами в коричневый нежный кружочек, Димка ласкал языком сомкнутый, страстно подёргивающийся входик, и Расик…

     Пятнадцатилетний Расик, сказав на заре своей дружбы с Д и м о й “я как ты”, делал всё то же самое: кончиком влажно-горячего, упруго трепещущего языка Расим сладострастно ласкал туго сжатый вход у Димки, целовал Димку в его коричневый кружок… разве в постели влюблённые знают преграды – разве преграды есть у любви? De gustibus non est disputandum, – о вкусах не спорят: каждый волен выбирать то, что ему нравится – что по душе… разве не так?