Пятое время года. Часть 19-13

     Димка целовал Расима в губы, в щёки, в глаза, в пипку носа, целовал страстно, порывисто и благодарно, и Расим, ощущая, как медленно ослабевает распирающая, несгибаемо твёрдая окаменелость Д и м и н о г о пиписа у него в попе, и вместе с тем продолжая чувствовать приятную заполненность своей попы отстрелявшим Д и м и н ы м пиписом, млел от счастья, — ему, Расику, было приятно… во всех смыслах было приятно! И слова Д и м и н ы «люблю… люблю… » не вызывали у него, у Расика, ни какого-либо внутреннего протеста, ни или хотя бы малейшего несогласия, как это было всё предыдущее время, когда Д и м а ему, Расиму, говорил «люблю», — Расик, лёжа с Д и м и н ы м пиписом в попе, улыбался, лучисто щурился, закрывая от кайфа глаза… он, Расик, понятия не имел ни про Димкино п я т о е в р е м я г о д а, ни про цветение сакуры…

     Но разве от этого он, пятнадцатилетний Расим, был менее счастлив? Братья-близнецы, кстати, в эти самые мгновения тоже были совершенно счастливы — были счастливы, сожрав на троих немаленький торт… но разве это было сопоставимое счастье — счастье Расима и счастье его трёх одноклассников? Хотя… у каждого счастья свои координаты — у всех людей своё представление о счастье, о дружбе, о любви… in varietate unitas — единство в разнообразии! Не навязывать никому — ни силой, ни ложью — свое представление о счастье, о дружбе, о любви… не в этом ли главная добродетель?

     Мир прекрасен разнообразием… а между тем, сколько сейчас нашлось бы желающих втоптать Димку и Расика в грязь, выставить их на всеобщее осмеяние, сделать из них изгоев или даже заклятых преступников, если б они, Димка и Расик, не посчитали нужным скрывать свое упоительное счастье… ау, нестриженые козлы! Не вашими ли пастушескими усилиями, предпринимаемыми на протяжении не одного столетия, сам воздух пропитался тлетворным ядом вашей ненависти к счастью до такой степени, что счастье братьев-близнецов для многих будет выглядеть предпочтительнее — н р а в с т в е н н е е — счастья Расима?

     Впрочем, это так, к слову… потому как ни Димка, ни — тем более — Расик в эти сказочные минуты упоения своим счастьем ни о козлах, ни о ленусиках-светусиках, ни о братьях-близнецах не думали вообще: их, всех скопом, ни для Расика, пятнадцатилетнего школьника-девятиклассника, ни для Димки, шестнадцатилетнего старшеклассника, в эти минуты просто-напросто не было — не существовало! А было — что? Был номер в гостинице, залитый ярким электрическим светом, за окном которого была весна… была разобранная постель… был тюбик с вазелином… и были они, Д и м а и Р а с и к, в этом гостиничном номере — друг для друга… друг для друга — больше ни для кого! Было п я т о е в р е м я г о д а…

     

     Оторвав свои губы от лица Расима, Димка секунду-другую смотрел Расиму в глаза, осознавая — для себя лично! — значимость произошедшего… затем, отстранившись от Расика — двинув всем телом назад, Димка коротким движением извлёк из Расимовой попы член, — чуть обмякший Димкин пипис, похожий на упруго толстую сардельку, выскользнул из ануса легко, и Димка, тут же опустив глаза вниз, увидел, что вазелин приобрел коричневатый оттенок… он, Димка, перед введением члена в попу, смазывал вазелином одну лишь головку, а теперь этот светло-коричневый, неравномерно распределённый оттенок покрывал весь член полностью — от головки до основания… в комнате, едва Димка извлёк из попы член, вмиг запахло коричневым вазелином, смешавшимся в глубине Расимова тела с его, Димкиной, спермой, — в комнате возник специфический запах завершенного анального секса…

     Быстро подхватив свой носовой платок, который, как оказалось, он положил предусмотрительно рядом с Расимом, Димка тут же накрыл платком член, спрятал его, одновременно вытирая его — свой толстый, упруго-мягкий член — от смеси спермы и вазелина… от Расима не ускользнула эта Димкина торопливость, — едва пипис Д и м ы выскользнул из попы, Расик тут с чувством приятнейшего облегчения опустил ноги, одновременно с этим глядя, как Д и м а вытирает свой скрытый носовым платком пипис; у самого Расика, пока Д и м а его, Расика, трахал, пипис тоже слегка обмяк — не совсем обмяк, как это бывает, когда напрочь уходит возбуждение, не сжался-скукожился, а именно обмяк, потеряв несгибаемую твёрдость, и не более того…

     Носовой платок, оказавшийся рядом как нельзя кстати, полетел на пол скомканным комком, — Димка, сияя глазами, посмотрел на Расика, всё так же лежащего перед ним на спине, на Расиков пипис… «теперь Расик меня — как я его» — подумал Димка, чувствуя радостное предвкушение… елы-палы, до чего же всё это было классно!

     

     — Расик… — тихо проговорил Димка, лучась влюблёнными глазами… и тут же, ничего не добавляя — ничего не поясняя, ни о чём не спрашивая, порывисто наклонился над пахом лежащего на спине Расима… да и о чём было говорить? Они — два парня, ещё не определившиеся в своих сексуальных предпочтениях — вкусили лишь половину любви, и теперь им обоим оставалось вкусить половину вторую… всё было ясно без слов! И ясно, и обоюдно желаемо…

     

     Наклонившись над пахом Расима, Димка кончиком языка тронул Расиков член в районе уздечки… обхватил обнаженную, ало пламенеющую головку Расимова члена губами… влажно скользнул округлившимся жарким ртом по члену Расима от головки до самого основания… в попе Расима — там, где только что был Димкин член — вновь засвербело от щекотливой сладости, — член Расима, стремительно наливаясь нереализованным желанием, в считанные секунды наполнил Димкин рот окаменелой твёрдостью… он, Расик, был снова во всеоружии — он был всецело готов!

     

     — Расик, давай… меняемся местами! — нетерпеливо выдохнул Димка, соскальзывая губами с моментально напрягшегося Расимова члена. — Теперь ты меня… вставай!

     

     Димка, сместившись на кровати в сторону, потянулся за тюбиком с вазелином, и Расим тут же порывисто, нетерпеливо приподнялся — встал на колени, уступая своё место Д и м е, — они поменялись местами: Димка опустил перед Расиком на спину, в то время как сам Расик оказался стоящим перед Д и м о й на коленях с напряженно вздёрнутым вверх залупившимся членом… конфигурация на постели изменилась с точностью до наоборот!

     

     — Расик, на… мажь свой пипис! — Димка протянул Расиму тюбик с вазелином… собственно, подсказывать что-либо Расиму, возбуждённому пятнадцатилетнему парню, никакой необходимости уже не было: он, Расик, видел, как это делал Д и м а, и теперь точно так же он выдавил на головку своего члена вазелин, точно так же размазал вазелин по головке пальцем. — И там… — Димка так же, как до этого Расим, вскинул вверх разведённые в стороны ноги. — Смажь мне там тоже…

     

     Ягодицы Димкины распахнулись — раздвинулись, разошлись в стороны, открывая перед взором Расима обрамлённый черными волосами Д и м и н вход… старшеклассник Д и м а — Димон, вокруг которого в школе постоянно увивались симпатичные девчонки, который на равных тусовался со старшими парнями и чей авторитет в школе среди пацанов был весом и непререкаем — только что трахнул, натянул в попу Расима и теперь лежал перед ним, перед Расимом, в ожидании ответного траха… не сверстник-ровесник, не одноклассник, а с т а р ш е к л а с с н и к Д и м а лежал перед ним, перед Расимом, с подставленной для траха попой, и у Расима невольно мелькнула мысль, что он, Расим, даже в самом своём фантастическом сне ещё пару дней назад ничего подобного не мог даже представить — не мог ни представить, ни вообразить, ни даже о чём-то подобном просто подумать… как всё — всё! — в жизни может быть непредсказуемо… офигеть!

     Д и м а лежал перед ним, перед Расимом, с распахнувшимися ягодицами, и Расик, выдавив на палец вазелин, осторожно прикоснулся пальцем к тёмному кружочку туго стиснутого Димкиного входа, почувствовав, как под скользкой подушечкой его пальца дрогнули, нетерпеливо сжались мышцы девственного ануса, — Расик, круговым движением пальца водя по кружочку, быстро смазал вазелином Д и м и н вход…

     

     — Расик, возьми… на тумбочке чистый платок возьми — вытри пальцы от вазелина… — подсказал Димка.

     

     — Ага, — отзываясь, выдохнул Расим; он так же точно, как Димка, вытер пальцы от вазелина… и хотел уже бросить платок назад — на тумбочку, но Димка, протянув руку, упреждающе прошептал:

     

     — Дай сюда! — потому как он, Димка, уже знал, что этот платок пригодится им ещё раз.

     

     Расик ворвался в Димку нетерпеливо, страстно, горячо — одним махом вогнал в Димкину попу свой немаленький, окаменело твердый член, и Димка, невольно дёрнувшись, от боли закусил нижнюю губу, — член Расима в одно мгновение заполнил Димкино тело тупой распирающей болью, как если бы в Димку — аккурат между ног — вогнали-ввели деревянную скалку, обернутую горящей наждачной бумагой: горячая боль тупо опалила Димкину промежность… но ведь это же был не кто-нибудь, а это был Расик — любимый Расик! И ему, любимому Расику, было сейчас — вне всяких сомнений! — в кайф… разве он, Димка, не об этом мечтал, мастурбируя дома в своей постели?

     Разве он, изнемогая от кайфа в одиночестве, не об этой взаимности грезил? И мечтал он, Димка, и грезил… радостная, ликующая мысль, что Расик в нём — что это Расиков член распирает его изнутри, вмиг притупила боль, потому что и осознание, и ощущение любимого Расика в себе было в сто крат сильнее любой боли… боль не исчезла — не испарилась и не пропала, но она потеряла свою остроту, она отступила, словно ушла на задний план — боль, опалившая промежность, стала-сделалась фоном для удовольствия, для наслаждения, для кайфа… разве любовь не творит чудеса?

Страницы: [ 1 ] [ 2 ]