Под лестницей. Часть 3

     – А че я, обязан, что ли? . .

     

     Внутри у Костика плескался непритворный ужас, хотя глаза еще светились злобой. Да что она, что я ей сделал? Взгляд из-под рыжей челки жег череп изнутри. Побежали спутанные мысли: “Теперь все, вся школа до выпускного ржать будет. На лингвистику пойду, какая теперь история. За что?” Снаружи он сумел выдавить блеющее:

     

     – Ну, это… Первым указом была отмена сдачи валютной выручки… в девяносто первом.

     

     Нелли, не поворачиваясь, подтянула стул. Уселась. Дернула головой:

     

     – Дальше?

     

     – Ну, этот, министр финансов… Кох, кажется… да, Кох… составил указ, по которому заводы могли сами покупать все за валюту…

     

     Взгляд палил. Ужас затопил шею, во рту стало мерзко. Костик сглотнул и замолчал.

     

     – Ну? Я слушаю?

     

     Молчание. В глазах отчаянное: “За что?!”

     

     – Вот, пожалуйста, любуйтесь. Дебил дебилом. Гопник переразвитый обыкновенный. На истфак он собрался, недоумок! – Нелли уже орала. – Тебя туда даже туалеты мыть не возьмут! В башке одни сопли! Где вас таких клепают, а? Ну скажи хоть что-нибудь, родной?? – тон внезапно сменился на ласково-просящий. – А то ведь я подумаю, что у тебя с перепугу остатки соображения в штаны вытекли. Скажи хоть слово, красавчик? Молчит… Дурку тебе вызвать? Ребята, у кого-нибудь телефон дурки есть? Вы ж тут через один шизики, неужто нету?

     

     Класс смотрел завороженно, никто даже не пошевелился. Эк я их, подумал кто-то внутри Нельки с гордостью. Это и есть, что ли, педагогическая жилка?

     

     Что-то надо было, однако, делать с этим истуканом. Как бы действительно не перепугать пацана до нервного срыва.

     

     – Костя? Коостяаа? Ау-у?

     

     Хай пошевелился. Ужас уходил, злоба не возвращалась, в башке стало дымно, смутно и прохладно. Не говоря ни слова, он повернулся и пошел к выходу.

     

     “Рюкзак свой подхватил”, – машинально отметила Нелли. – “Значит, в сознании”.

     

     – До свидания, Нелли Наумовна.

     

     Дверь закрылась мягенько, без стука.

     

     Молчал класс, молчала учительница. В молчании досидели до звонка, молча стали собираться. Нелька встала. Голос прозвучал неожиданно тускло:

     

     – Ребята, выучите сами то, что я недосказала? Хорошо?

     

     Под разнобой “Да” и “Конечно” она выбрела из класса. Есть сегодня еще уроки? Да, еще один у десятых. Отпрошусь, скажу – плохо мне. Завучиха нормальная, поймет.

     

     “Что ж я сделала-то, а? Чем он меня так взбесил? Есть же куда хуже… ”

     

     ***

     

     Костик сидел за компом и просматривал отредактированную запись. Собственное лицо и возможные приметы он, где возможно, вырезал, где нет – заретушировал как следует. Катькино – наоборот, выделил порезче. Неделю сидел, на все забив, зато теперь…

     

     Что “теперь” – пока было неясно. План не вырисовывался. Выяснить адрес и в почтовый ящик письмо кинуть? Не, рискованно: девка реально боевая лошадь, а ее бывшие одноклассники нынче – серьезные ребята. Ладно бы еще ее собственные фото, а тут сеструха, за сеструху она геноцид устроит.

     

     Катюху жалко, кстати. Только начали с ней, и сразу все закончится. Узнает – не простит.

     

     За последние дни, порывшись в обостренной стрессом памяти, Костик, кажется, начал нащупывать истоки всего этого бреда. Вспомнил даже тот случай, когда Катьку после школы в каком-то классе встречала приехавшая сестра, а они с пацанами по привычке набросились и принялись рыжую-конопатую доводить до слез. Ритуал у них такой был в то время. Выражение лица сестры (как и само лицо) , разумеется, память не сохранила – он тогда на другое смотрел – но имелись основания заподозрить, что его-то это лицо тогда запомнило. А через три года явилось в школу в колпаке палача и устроило обидчику сестры показательную казнь.

     

     Ну, не дура, а? Кто в пятом тире седьмом классах девчонок за косы не дергал, покажите мне этого святого идиота?

     

     Правда, потом еще была эта история с выпускным, налакавшейся шампусика Баранкой и поцелуями в ночных кустах за рестораном. Каковые поцелуи плавно переросли в обжимания, а обжимания, в свою очередь… короче, хорошо, что успел выдернуть вовремя. А то был бы им обоим десятый класс, гы. Ей в роддоме, ему на зоне. Мамка у сестричек – божий одуванчик, но вот старшая пошла явно не в маму. Что ж там за папа был, интересно? . . Ладно, проехали.

     

     Но если даже допустить, что Катька все растрепала сеструхе – ну и что? И что, вашу мать?? Никто ж не заставлял, сама вешалась. На том же выпускном, в тех же кустах и Вася-еще-не-культурист со своей обожаемой Вил… Виолой валялся, и Леночка с Ромочкой, и даже, по рассказам, кого-то с Байковой видели. (Кто-то, правда, так и остался неизвестным героем; когда к одиннадцатому классу Светка наконец стала походить не на советского пупса, а на китайскую копию Барби, выяснять подробности давней истории уже всем было лениво. А сама Светка не распространялась) .

     

     Не, психованная она, точно. Хай вспомнил бешеную синюю тьму в Нелькиных глазах, и поежился.

     

     “Ничче”, – сказал он мысленно. – “На всякую хитрую гайку найдется болт с левой резьбой. ”

     

     ***

     

     – Нелли Наумовна?

     

     Нелька дернулась. Вечер же, восемь почти, что этот козел тут делает?

     

     – Нелли Наумовна, погодите секунду. Я спросить хотел кое-что.

     

     Козел подошел, глядя явно заискивающе. Извиняться, что ли, собрался? Что это у него в руках?

     

     Некоторое время длилась немая сцена. Учительница отупело смотрела на всунутую ей в руки фотографию, ученик слушал звон в ушах и против желания прощался с жизнью. По крайней мере с жизнью человека с руками, ногами и кое-чем еще важным и полезным.

     

     Голос был едва слышен, без интонаций и выражения. Как у робота, объявляющего сумму на банковском счету.

     

     – Это что?

     

     … Вдохнуть поглубже…

     – А вы сами не видите?

     

     – Ну и… что теперь? – так же мертво.

     

     Внутри у Хая кто-то громко и радостно произнес: “Оп-па!”. И руки потер в предвкушении.

     

     – Теперь? Ну, допустим, давайте сейчас… через пять минут… встретимся у туалета на третьем этаже. Пойдет?

     

     – Ннет.

     

     – Нет?? А у вас другое предложение?

     

     – Нет…

     

     – И фиг ли тогда выпендриваете… выпендриваешься? Секи, что будет завтра: это еще не самая клевая фотка. Вся школа будет обсуждать, до первоклассников.

     

     “Давить, давить ее, чтобы не дернулась!”

     

     – Нне надо…

     

     – Да что ты? – Хай наконец позволил себе победительную ухмылочку. Вышло кривенько. – Ва… тебе после такого в этом городе не учить. Сестра-то твоя – шлюха. И куда ты поедешь? А?

     

     – Не нааадооо…

     

     Девушку затрясло, фотография выпала из рук. Вот тебе и вся гордая и неприступная Наумовна. А я-то боялся… Хай подобрал фотку, спрятал в карман, и еще раз внятно проговорил училке в лицо: “Шлю-ха. А ты щас пойдешь на третий, к туалету. Через пять минут не придешь – завтра можешь вешаться. ”

Страницы: [ 1 ] [ 2 ]