Олька. День второй. Олька. День крайний. Часть 3

Бабуля хрипло засмеялась тихим, немного грустным смехом.
     -Так и повелось, — продолжила она, отсмеявшись. — Как баня, так у нас игры с васенькой. Ох и напилась я васенькиного молочка: Мне папкина малафья-то не очень нравилась, а пососать да потеребить я любила. Тем более они с маманей про меня не забывали — и подлижут где нужно и пощекотят как нужно. А как подросла — так и до дела дошло.

     — А почему ты мне не рассказывала раньше-то? — с упреком сказала мамка.

     — Да как же про такое рассказать-то, дочка!? — всплеснула руками бабуля. — Ты тихая была, совсем на меня не похожая. Думала — бог тебя избавил о проклятия этого. А ты вона!

     — Так, может, если бы внутри семьи все было бы, то и у меня все иначе могло сложиться!

     — Да что сейчас говорить-то, — вздохнула бабуля. — Уже не воротишь. Деток бы не толкнуть на дурную дорогу!

     Олька, подперев рукой подбородок, во все любопытные уши слушала эти откровения. На языке все вертелся вопрос, который хотелось задать, и вдруг показалось, что хороший момент для этого настал.

     — Мам, а мам!

     Задумавшаяся мамка вздрогнула и глянула на Ольку.

     — А за что тебя с работы выгнали?

     Мамкино лицо исказилось злой болью и она отвернулась. Сереженька погладил ее по лицу.

     — Ты что отворачиваешься-то, — строго сказала бабуля. — Нам теперь друг от друга скрывать нечего. Рассказывай уж, горе мое.

     Мамка, все еще глядя в сторону, ломала руки. Потом выдохнула и полными слез глазами посмотрела на Ольку.

     — Дура я безвольная. ДУРА. Зарекалась тыщу раз! ТЫЩУ! Но оно же всегда как шелк начинается. Увидишь малыша: или девочку-кроху — и как ветерок легкий дунул под сердцем — хорошо тебе. Думаешь — не страшно совсем. Хорошо же это — любить. А они же разные, разные совсем. Кто-то дите-дитем, а кто-то ласковый, так и льнет. Погладишь по головушке — а он шейку подставляет — поцелуй, мол! Как не поцеловать!? А он обнимает тебя, дышит тебе прямо в ушко. А у тебя томление внутри такое: Думаешь, один разочек только, один разочек! Посадишь его себе на коленки, поцелуешь в губки мягенько так, тихонечко. Пощекочешь язычком. А он смеется, смущается немножко.

     Маечку ему поднимешь — и давай сосочки розовенькие целовать. Пупочек крохотный. А он откинется назад, пузик выпятит и дышит, дышит! Глядишь, а палочка-то в трусиках тверденькая уже. Тверденькая. А ты вся мокрая, так и течет из тебя. Тебе бы остановиться! Прямо сейчас! Да где там: Все клятвы забываешь, все забываешь! Руки дрожат! Трусишки сдвигаешь в сторону, а он — прыг оттуда! И дрожит! Малыш замирает у тебя на руках, весь мир останавливается. Стоишь на самом краю. Отступи! Но живчик уже в твоих пальцах, ты обминаешь его тихонечко, чувствуешь его теплую твердость, рельефность, тихонько поддрачиваешь, а малыш лежит у тебя на руках, закатив глазки, а ручки его блуждают по тебе, по плечам, по твоим сиськам блядским — мягко ему, радостно. А потом тебя волна накрывает.

     Мамка отодвинулась от стола, давая Сереженьке пересесть поудобнее. Он оседлал ее колени, расстегнул халат и присосался к возбужденному соску.

     — Так-то. А потом уже и захочешь — не отвадишь. Как видит тебя — сразу ластится, липнет. А ты ведь и не хочешь отваживать! У тебя-то счастье. Он бежит к тебе, а ты уже вся в предвкушении. Берешь его на ручки — и в подсобку! А там уже и лижешь его, и пипиську и попку, сосешь все у него. Он хихикает, но дело свое знает — и погладит меня, и мочки мои потеребит, и попкой своей понаддает. А есть такие, что к письке твоей с самого начала тянутся, как будто учил их кто. И вот, трусы снимешь, сядешь на табуретку коленки враскоряку, а он стоит между ними и пальчиками своими задумчиво ковыряет у тебя там. А у тебя голова пьяная-пьяная, и ты как будто летишь. Шепчешь ему — поцелуй, поцелуй губки, смотри — улыбаются! А сама не веришь! До последнего момента не веришь и ждешь этого до боли! А он медленно наклоняется, и — чмок! У тебя внутри все кричит от разочарования — неужто только «чмок»?! Но он распробовал уже, унюхал там что-то свое. Деловито встает на коленки и ну лизаться! Сначала тИхонько, как кутенок, потом глядишь, а он уже возится там по хозяйски, как барсучок. И ты спускаешь. Спускаешь. Да.

     Мамка закатила глаза, поглаживая Сереженьку по ритмично двигающемуся затылку.

     — А потом всегда наступает день, когда он приходит утром к своей мамке в постель и лезет целовать ее между ног.

     В наступившей тишине было слышно только, как почмокивает Сереженька.

     — Теперь вот нашла работу нянечкой в младшем отделении городской больницы. Может там все по-другому будет. Ведь теперь со мной мои детки будут! Новый город, новая жизнь. Авось — выдюжу!

     Ольке было ясно как день — на новой работе мамке тоже не продержаться. Рано или поздно маленькие мальчики обязательно проговариваются своим родителям про добрую тетю которая целует их пиписьки и у которой между ног пирожок. Олька должна что-то придумать, как-то помочь.

     Это ощущение ее личной ответственности за семью крепло всю неделю. И, казалось, весь мир в ожидании глядит на нее. Это были самые счастливые, самые невероятные дни в ее маленькой жизни — впервые все вращалось вокруг нее — Ольки. Она видела как взрослые, разучившиеся проявлять нежность и страсть друг к другу, стесняясь своих новых отношений, безошибочно и инстинктивно выбрали именно ее, Ольку, объединяющим центром и главой их новой семьи. И всю неделю она милостиво правила этой семьей как маленький просвещенный диктатор.

     Ее утреннее, еще свежее и легкое желание, выплескивалось на сонную мамку — Олька прыгала в ее постель, лизалась, щипалась и щекоталась пока, наконец, пробудившаяся женщина не хватала ее за упругие булочки и не вылизывала до полного изнеможения ее бархатную письку и горячую со сна попку. Сереженька же превращал эту утреннюю возню в чистый бедлам. Иногда ловили его, набрасывались, зажимали, лизали-целовали-щекотали — и визгу не было предела!

     Дни были насыщены бесконечными хлопотами: взрослые готовили, закатывали, мариновали, варили варенье — готовили семью к отъезду в город. Дети хвостиками мотались по кухне за взрослыми, пока их не выгоняли на двор.

     Зато вечерами начиналась настоящая жизнь, от которой у Ольки в голове остался яркий калейдоскоп, каждый раз заставлявший натруженную письку сладко ныть. У утомленных за день женщин как будто открывалось второе дыхание, когда они раздевали Ольку, и исступленно изливали на ее тельце свою нерастраченную нежность. Олька задирала ножки, отклячивала попку, все у себя растягивала, подставляя таким родным и таким, по сути, еще не знакомым взрослым.

     Ее лизали, покусывали, целовали, гладили, пощипывали. А она, возбужденная, отвечала им тычками, укусами, пинками. Олька, в нарастающем экстазе, царапалась как дикая кошка, драла их волосы, душила и хлестала податливую благодарную плоть.

     Вот ее зажали между горячими телами, надетую обеими дырочками на нежные, любящие пальцы. Ее голова мотается из стороны в сторону в горячке, а вся ее жизнь сейчас — на кончиках этих пальцев, щекочущих и потирающих какие-то невероятные, недоступные ей самой местечки ее тела.

     Вот перед ней раскачивается выпяченный бабулин зад. Олькина рука, обтянутая как перчаткой бабулиной мокрой мандой, сжата в жестокий кулак. Упершись другой рукой в толстую ягодицу, Олька таранит кулачком верещащую бабулю, ощущает всей кожей руки хлюпанье нежных, податливых стенок, видит живущую своей жизнью, то расслабляющуюся, то сжимающуюся жопную дырочку и отдается нарастающей сладостной волне и какой-то властной гордости — это теперь в ее воле дарить блаженство и причинять боль, поощрять и наказывать.

     Вот расслабленная Олька лежит в предбаннике на лавке, а Сереженька тихонечко подлизывает ее усталую письку. На кушетке мамка с бабулей ухают и сладко матерятся — мамка закинула бабулину ногу на плечо и ритмично крутит попой, прижавшись промежностью к бабулиной мохнатке. Бабуля засовывает узловатый палец в центр этого генитального месива — и все движения становятся резче, а звуки громче.

     Вот Ольку разложили на диванчике, ножки вниз, попка на краю, спинка между бабулиных белых ляжек, затылочек — на мягком животе. Бабуля щекочет Ольке сосочки. Хорошо Ольке! Волнительно! Вот подвели Сереженьку. Ох, что же будет! Что сейчас будет! Отрывочные мысли бьются в Олькиной голове большими громкими птицами. Сереженькина штучка торчит торчком, глазки мутненькие. «Давай, маленький. Давай же…» — мамка нежно подталкивает Сереженьку под попку. Сереженька протягивает ручки и теплые пальчики раздумчиво мнут и растягивают ее лепесточки, копошатся у Ольки в письке. Хорошо!»Ну! Ну что ты, дурачок?! Видишь дырочку? Это для твоего хуечка местечко. Засунь-ка, Засунь!» — мамка все подталкивает, и головка все ближе, ближе! Бабуля протягивает руку и раздвигает пальцами Олькины губки, а мамка немножко пригибает Сереженькину палочку книзу.

     Головка гладенько проскальзывает по Олькиной щелке и она вздрагивает от острого блаженства. Толчок! Теплая волна пробегает снизу вверх по Олькиному телу и заполняет ее голову. Олька чувствует кожей тепленькие Сереженькины яички и понимает, что он уже внутри. Ну же! Ну!!! Сереженька поднимает мутные глазки, смотрит на Ольку, и: толчок: другой! И вот мальчишка уже беспорядочно бьется между Олькиных ног, каждым толчком как будто накачивая в Ольке сладостный пузырь. Пузырь раздувается, раздувается, а Олька отрывается от земли и парит над ней, готовая взорваться миллионом радужных брызг — и еще немножко! И еще!! И-е-щ-еее!!! Что же это!?? ЧТОЖЕЭТОТАКОЕ?? !!!!!! Бабулины пальцы что-то прижимают у Ольки внизу и все тонет в грохоте беззвучного взрыва.

Страницы: [ 1 ] [ 2 ]