Искусница

     
Страна сменила унылые трудовые будни на псевдонарядность трехдневного ноябрьского праздника, я по причине легкой простуды, сидел дома и неторопливо собирал на стол в ожидании гостей.

     Они пришли после демонстрации, около двух дня, в конец промерзшие, уже выпившие по стакану в подворотне под бутерброд, и я понял, что надо ставить еще один прибор — меж двух моих приятелей стояла дама.

     Без паузы сели за стол и сразу приняли на грудь. После первой под селедочку друзья мои ожили, после второй под салатик шумно развеселились, а после третьей под пельмени их развезло в тепле, как зимнюю дорогу под весенним солнцем, они скисли и, вспомнив, что их заждались дома, засобирались.

     — Я провожу их до метро, посмотрю, чтобы пропустили, — тихо сказала она.

     — И возвращайся… — предложил я.

     Пока сидели за столом и ходили вместе на кухню, я успел оценить ее. Ей было явно за сорок, но в той поре последнего цвета, когда баба — ягодка опять, то есть еще свежа, к тому же она была со вкусом одета и главное, с прекрасным чувством юмора. Пила она понемногу, смакуя, в разговоре оставалась постоянно внимательной, а в действиях ласково предупредительной.

     Я был крепко моложе ее, но только с ней вкусил всю прелесть осеннего очарования женской зрелости.

     Она вернулась, как она сказала, не одна, а с фляжкой армянского коньячка, что было очень кстати после водяры с пельменями, мы тяпнули по маленькой с конфеткой, я включил магнитофон, перебрался на тахту и поманил ее.

     Она кивнула согласно головой и разделась. Аккуратно “раз-оружилась” от серег, колец и кулона на цепочке, повесила на стул джерсовый костюм, сложила черную кружевную комбинацию. Присела на стул и, вытягивая и сгибая чуть полноватые ноги, сняла чулки. А негромкий блюз только украсил ее стриптиз.

     Я раскрыл объятия, но она скрылась в ванной и, пошумев душем, явилась в ином обличии — завернутой от подмышек в махровое полотенце, которое только-только соблазнительно прикрывало треугольник.

     И раздела меня.

     Во всем она оказалась Искусницей. И плавной, словно лебедь белый над темными водами.

     Огладила и исцеловала колени… Бедра… Яички… И головастый был поощрен за свою вздыбленность… Щекотно залезла язычком в ямку пупка… Я и не предпологал сколь чувствительны сосочки моей груди…

     Мы запойно нацеловались с ней, я своими пятернями сдвигал и раздвигал ей ягодицы, она выпрямилась и села на мой стояк. И наша езда была плавной, как в медленном кино. Искусница то распластывалась до почти шпагата, то приподнималась на коленях и как-то раз так высоко, что потеряла контакт с взмыленным Приапом…