Дембельский альбом. Часть 10

     Трахать в зад — дело не хитрое, и секунд через двадцать-тридцать Эдик входит в комфортный ему ритм: нависая надо мной, он двигает бедрами сильно, почти размашисто, так что, упираясь ногами ему в плечи, я невольно дёргаюсь — сотрясаюсь от каждого его толчка… видимо, это его индивидуальный стиль, — думаю я, закрывая глаза… мой персональный водитель… — думаю я… какая чушь… — думаю я, — персональным водителем он будет в понедельник, когда повезёт меня в офис, а сегодня… сегодня он — Эдик… просто Эдик… и сегодня… и завтра… ощущение скользящего внутри члена доставляет мне удовольствие, и я, сотрясаясь от размашистых толчков, уже не думаю ни о чём — я блаженствую и душой, и телом… кончает Эдик с коротким непроизвольным стоном, содрогаясь всем телом, и в тот миг, когда он кончает, я смотрю ему в глаза: подав зад чуть вверх, в зыбком лунном свете я отчетливо вижу, как в совершенно потемневших зрачках Эдика огненной лавой плавится тысячелетний жар неподдельного наслаждения…

     

     Потом Эдика трахаю я, причем я прошу его стать ко мне задом — я хочу сегодня любить его сзади… стоя на расставленных коленях, он послушно наклоняется — упирается щекой в мягкий ворс клетчатого покрывала, отчего его попка широко распахивается, разъезжается круглыми половинками в стороны… трахая меня, Эдик малость вспотел, так что волосы, обрамляющие туго сжатую дырочку, лежат по кругу угольно блестящими влажными колечками, — обалденная попка, к которой мне хочется прижаться щекой… или губами… с вожделением глядя на попку Эдика, я неспешно втираю гель в головку своего члена… кто мы в этой жизни? — пилигримы… среди прочих пейзажей, которые можно видеть из окна моей спальни, есть такой: залитое солнцем море песка, и вдалеке, почти у самого горизонта, медленно двигается по бескрайней песочной пустыне караван верблюдов… приготовив для кайфа — для путешествия — член, я неспешно смазываю указательным пальцем стиснутый Эдиков вход, и уже одно это доставляет мне ощутимое удовольствие, — мышцы сфинктера от соприкосновения с моим пальцем конвульсивно сокращаются, сжимаются, и я, играя пальцем с бледно-коричневым маленьким кружочком, невольно ловлю себя на мысли, что всё это уже не просто секс, а это… я люблю этого парня, и меня эта мысль и радует, и пугает — одновременно… Я вхожу в Эдика медленно — углубляюсь в жаркую глубину его тела неспешно, постепенно, смакуя каждый миллиметр… член у меня ничуть не меньше, чем у Эдика, так что миллиметров получается много… а потом я Эдика с наслаждением трахаю — я сладко ебу его в очко, как ебал я Серёгу, Валерку, Толика, Васю… но тогда мы были упоительно молоды и оттого напористо торопливы, а теперь мне спешить совершенно некуда: сжимая в ладонях бёдра Эдика — ритмично раскачивая его треугольником сложенное тело взад-вперёд, я размеренными толчками-тычками насаживаю, натягиваю, надеваю вкусно распахнутую попу на свой колом торчащий член… ах, какой это кайф! Какой это сладостный, упоительный кайф — любить парня, который тебе по душе… и лишь когда я ощущаю, как стремительно и потому уже абсолютно неуправляемо, неостановимо подступает последний миг блаженства — последний аккорд этой лунной мелодии — я, наваливаясь на Эдика, одномоментно подминая его под себя, с силой вдавливаюсь, вжимаюсь в его ничком распростёртое тело телом своим, сладко содрогающимся от оргазма… да, Эдик, да! Пару раз именно так, сзади, я когда-то трахал-любил, а потом наполнял спермой твоего будущего отца — своего сослуживца Васю…

     

     После секса, как это бывает всегда, Эдик сразу уходит в душ, — прихватив с собой шорты и использованные салфетки, он бесшумно исчезает из спальни, а я, чувствуя в теле приятную опустошенность, устало иду на кухню… к чёрту мартини! — я открываю бутылку водки, наливаю водку в рюмку, приготовленную для Эдика, залпом пью и, не закусывая, тут же закуриваю… только теперь, оставшись один, я в полную меру осознаю, каким причудливым образом совершенно неожиданно — непредсказуемо! — переплелось в моей жизни прошлое и настоящее… и ещё я думаю о том, что отношение моё к Эдику сегодня явно вышло за пределы устоявшегося сексуального партнёрства, когда я на вполне законных правах старшего по возрасту и шефа по положению сексуально имел Эдика в одностороннем порядке… чёрт! Как же это всё оказалось неожиданно… и неожиданно, и совершенно непредсказуемо!

     

     Эдик входит на кухню минут через двадцать — в махровом халате, который, как мне кажется, не скрадывает, а ещё больше подчёркивает стройность его фигуры… я смотрю на Эдика, невольно любуясь им: этот улыбчивый и вместе с тем немногословный парень — мой персональный водитель… парень-водитель, которого, кажется, я уже люблю… чёрт, как же всё это неожиданно!

     

     — Выпьешь? — спрашиваю я, показывая глазами на стоящую на столе бутылку водки.

     

     — Спасибо, Виталий Аркадьевич, но пить на ночь… зачем? — отзывается Эдик, подходя к столу. — Пить на ночь я не хочу, а пару бутербродов съем…

     

     Я бы мог сейчас заказать ужин из ресторана, и через двадцать минут его привезли бы, но я прекрасно знаю, что говорить об этом бесполезно, — Эдик от такого предложения категорически откажется… кажется, он делает всё для того, чтоб, послушно отдаваясь мне в постели, вместе с тем не перешагнуть какую-то значимую для него границу в наших отношениях, — беспрекословно отдаваясь мне в постели, он в то же время словно умышленно держит себя на расстоянии от меня… почему?

     

     — Эдик, — говорю я, глядя, как он ест бутерброд, — скажи мне… только скажи мне честно…

     

     — Виталий Аркадьевич, вы же знаете, что я никогда вам не вру, — спокойно говорит Эдик, глядя мне в глаза, и это действительно так — я это знаю.

     

     — И тем не менее… — говорю я. — Скажи: зачем тебе это всё нужно?

     

     — Что именно? — Эдик не перестаёт жевать бутерброд, но я вижу, как выражение его лица неуловимо меняется… когда человек тебе не безразличен, то обостряется взгляд, на него направленный, и ты начинаешь видеть-слышать малейшие изменения в интонациях голоса, в выражении лица.

     

     — Секс со мной, — говорю я. — Я научился этому в армии, но там мы все были оторваны от женского пола, а нам, между тем, было по девятнадцать-двадцать лет, и иной раз так хотелось обычного человеческого тепла, что поневоле кто-то к кому-то тянулся… словом, это понятно! Но ты сейчас не в ситуации изоляции от женского пола, и у тебя есть девушка… у тебя есть Юля, которая, если я не ошибаюсь, тебя любит и которую, как могу я судить по твоим скупым репликам, любишь ты… так ведь? Я прав?

     

     — Да, — Эдик, глядя мне в глаза, кивает головой.

     

     Трахнув Эдика в первый раз, попытавшись дать ему за секс пусть небольшое, но вполне адекватное вознаграждение, я тогда на свой такой же вопрос получил в ответ вопрос про бананы, и с тех пор я ни разу не заводил разговор о мотивах, которыми Эдик руководствуется, не отказавшись и дальше подставлять мне свой зад, — сам для себя я решил, что Эдик таким тривиальным образом реализует свою бисексуальную сущность, и потому разговоров о сексе у нас никогда не возникало… не было таких разговоров, потому что мне было, в принципе, вполне достаточно того, что Эдик безотказен, что, ложась со мной в постель, он неизменно искренен, то есть достаточно страстен и отзывчив на все мои руководящие ласки. Но сегодня… сегодня я хочу говорить об этом! Я хочу услышать от Эдика, почему же всё-таки он со мной трахается…

     

     — Да, — повторяю я вслед за Эдиком. — Ты любишь Юлю… следовательно, ты не гей — в том смысле, что в сексе женщины для тебя значимы не менее, чем мужчины… а может быть, даже более… так?

     

     — Виталий Аркадьевич! — Эдик, переставая есть бутерброд, чуть заметно улыбается. — О каких мужчинах вы говорите? Вы были первым, с кем я это сделал… и с тех пор я это делаю только с вами. У меня нет никаких позывов делать это же самое с кем-то другим… ну, то есть, не возникает желание делать что-то такое с другими парнями, как это делают геи — парни, сексуально ориентированные на парней.

     

     — Вот! Потому я испрашиваю тебя: зачем тебе нужен такой секс, если каких-то позывов, как ты сам говоришь, к сексу такому ты не испытываешь?

     

     Говоря это, я с видимым простодушием смотрю Эдику в глаза, скрывая под выражением банального любопытства свой самый живейший — неподдельный — интерес… что я хочу от Эдика услышать? Какого объяснения… нет, какого откровения втайне жаждет от Эдика моя душа? Чтоб он сказал мне сейчас, что он меня любит? Но это будет неправдой, и потому он так не скажет — он действительно мне никогда не врёт… это будет неправда, и вместе с тем в глубине моей не зачерствевшей от бизнеса души теплится смутная надежда: а вдруг? . . Меня никогда и никто не любил по-настоящему — так, как об этом пишут в книгах… вот ведь какой парадокс! Первый свой секс с Димой К. я осуществил не потому, что был в Диму влюблен, а потому, что мне было пятнадцать лет и я, как всякий пацан в таком возрасте, хотел именно секса — практически ежедневно я мастурбировал, возвращаясь домой из школы, или занимался этим перед сном, с равным успехом воображая то одноклассниц, то одноклассников, — будучи подростком, я сладострастно дрочил, воображая себя то с девчонками, то с пацанами, так что какая-то предрасположенность к однополому сексу была у меня, видимо, изначально… всё случилось в подвале нашего дома апрельским вечером — случилось это на сложенных на песке необструганных досках, которые Дима К. предварительно застелил принесённым из дома покрывалом, — он натянул меня, а я это сделал с ним… было и больно, и кайфово — одновременно! И хотя этот Дима К. , с кем я впервые вкусил-познал сладость реального секса, был парнем вполне симпатичным и мне приятным, какой-то особой любви у нас не было ни изначально, ни потом — в основе нашего сексуального партнёрства было чисто физическое желание… по-весеннему шумящее, жаркое и жадное, безоглядно молодое желание, — однажды попробовав-испытав, мы потом ещё не раз и не два с наслаждением трахали друг друга и в зад, и в рот, но каждый раз всё это случалось-происходило не по причине каких-то романтических чувств, а на волне совершенно естественного взаимного тяготения, обусловленного томлением стремительно взрослеющий — набирающей обороты — сексуальности… потом — до армии — было ещё несколько пацанов примерно моего возраста, которых с успехом натягивал я и которые с не меньшим успехом натягивали меня, и снова — это была не любовь, а это было молодое сексуальное желание, требующее естественной реализации… потом была армия, где Толик, Серёга, Валерка и Вася — все нормальные пацаны! — скрасили мою и свою службу упоительным сексом… собственно, благодаря им, этим четверым парням-сослуживцам, армия в моей памяти навсегда осталась чем-то напористо молодым, безоглядно беспечным, волнующе радостным, так что я до сих пор, всматриваясь в годы службы — в «семьсот тридцать дней в сапогах», с чувством неизменной внутренней теплоты вспоминаю свою армейскую юность… как, например, это случилось сегодня, — и хотя секс, осуществляемый с пацанами в армии, был почему-то на порядок острее, а само удовольствие от армейского секса воспринималось сильнее и глубже, тем не менее ни с одним из четверых парней-партнёров у меня не случилось той безумной взаимной любви, о которой в тематических повествованиях, размещаемых на тематических сайтах, пишут те, кто оказался в этом смысле счастливее меня… безумно влюбился я уже в институте, куда поступил я после службы в армии, — я влюбился, втрескался, втюрился на первом курсе в пацана-однокурсника, который поступил в институт сразу же после школы, то есть был почти на три года младше меня… да, я знаю, что такое любовь, — это было похоже на безумие, на болезнь, потому как все мысли мои были только о нём, об этом парне, но у меня с ним ничего не было… да, собственно, и не могло ничего быть — по целому ряду причин, имевших как субъективный, так и объективный характер, — я тогда прошел буквально по краю… а потому — что теперь об этом вспоминать? Я женился — и несколько лет никакого однополого секса у меня не было вообще… «и нашел я, что горче смерти женщина» — говорит мудрый Екклесиаст, но я сейчас не об этом, я о другом… я о любви: любила ли меня моя первая жена? Теперь я думаю, что нет, а тогда… тогда мне казалось, что она меня любит, — потому я, собственно, и женился… женился, потом развёлся… а как развёлся, так сразу же окунулся с головой в сладкий омут однополого секса… секс доставлял удовольствие, приносил удовлетворение, но любви — такой любви, о которой пишут на тематических сайтах — у меня не было… я снова женился, но так было нужно — для места под солнцем, и эта вторая женитьба мне уже нисколько не мешала параллельно иметь секс с парнями… перефразируя известную персидскую поговорку, можно сказать о такой параллельной жизни так: «Женщины — для видимости, парни — для удовольствия»… но разве в мире двойных стандартов я, балансирующий между видимостью и подлинностью, такой один — единственный-неповторимый? В мире искусства, бизнеса или политики таких пассажиров, как я, море… не капля в море, а море в океане… море в океане — это очень даже немало на планете по имени Секс… парни — для удовольствия, и удовольствию этому столько же лет, сколько существуют на земле мужчины, — это было, это есть, и это будет всегда… другое дело, что все живут в своё время, а времена, как известно, бывают разные, и времена эти не выбирают, — я люблю парней, но никто не знает о моей параллельной жизни: однополому сексу, как правило, я предавался в других городах или даже в других странах, причем секс этот был с моей стороны всегда анонимен, так что ни о какой любви здесь говорить тоже не приходится… Теперь жена с дочерью больше живут в Америке, а у меня здесь солидный бизнес, завязанный на европейских партнёрах, и я, соответственно, редко бываю в Америке — нечего мне там делать… но я говорю сейчас не об этом — я говорю о любви… точнее, я думаю о том, что меня никто никогда не любил — не любил меня так, как когда-то любил я сам своего однокурсника… и вот — этот вечер: жена моя где-то за тысячи километров, а у меня на кухне сидит мой водитель Эдик — молодой симпатичный парень в тёмно-синем махровом халате, под которым спрятана-скрыта обалденная попка… впрочем, разве всё дело исключительно в этом — разве всё дело в одной только попке? . . Я смотрю на Эдика, и в душе моей теплится робкая надежда: а вдруг?

Страницы: [ 1 ] [ 2 ]